Крах коммунистических режимов в Европе и Советском Союзе связан не только с социальным и политическим тупиком в зоне “реального социализма”, а скорее всего с психологической усталостью всех слоев общества от “официального единообразия” публичной жизни. Несвобода в условиях социализма переживалась остро и болезненно не одной интеллигенцией, она вызывала анархический бунт в душе каждого более или менее житейски трезво мыслящего человека. Антикоммунистическая волна конца 80 — начала 90-х годов была столь мощной и крутой потому, что в массовом сознании произошло окончательное отторжение духовного суррогата коммунизма. Видимой причиной его падения могла быть любая либеральная инфекция, ибо коммунизм не имел иммунитета к свободе. Достаточно было одного только занесенного перестройкой либерального вируса “плюрализма”, для того чтобы тоталитарный идеократический режим рухнул в одночасье.

Он был опрокинут либерализмом как антитезой несвободы. Либеральные лозунги свободы и прав человека сцементировали в единый блок приверженцев различных политических доктрин и взглядов. Именно идеалы либерализма смогли собрать под свои знамена многие миллионы, “неожиданно” выплеснувшиеся на площади и улицы восточноевропейских столиц, а затем крупнейших советских городов. Триумф либерализма а 1989-1991 годах в этой зоне “реального социализма” был полным и повсеместным.

На это же время приходится и пик массовых ожиданий “российской” интеллигенцией немедленных и щедрых даров свободы. Казалось, что либеральные лозунги свободы и демократии реализуются на практике быстро и легко. Идеология либерализма, ставившая в центр социального мироустройства принципы гражданской свободы, воплотилась в лозунгах политической демократии, плюрализма, правого государства, гражданского общества.

В период “бури и натиска” антикоммунистической революции эти лозунги объединили несоединимое — либерал-коммунистов, социал-демократов, национал-патриотов, клиро-монархистов и многих других. С крахом коммунизма развалился и этот еще недавно единый блок. Распад прото-либерального потока “демократии” на многопартийные ручейки нанес первый жестокий удар по мифологизированному сознанию российской интеллигенции — митинговое единение, демократическая всесоборность оказались иллюзией.

После августовских событий 1991 года достаточно быстро обнаружилась и “мнимость” многих “демократических” институтов и процедур. “Демократическая” власть на глазах вырождалась в борьбу за господство узкоэлитарных парламентских и правительственных групп, представляющих зачастую неономенклатурные интересы. Некомпетентность как реальное качество бюрократической власти стала явно преобладать над эффективностью как ее желаемым качеством. Подлинная многопартийность как институт политического представительства различных социальных групп и слоев была заменена клубной эрзац-партийностью. Сегодня большинство партийных вождей никого кроме самих себя не представляет. Обеспеченность гражданских прав и свобод оказалась под вопросом по причине криминализации самого общества. Провозглашенное право народов на самоопределение и национальный мир на практике опрокидывается нарастающими межнациональными конфликтами, этническими войнами. Экономическая свобода в жизни подменяется разбоем спекулятивной “необуржуазии”. И так далее.

В сознании интеллигенции, да и в народном сознании в целом интроверсивные представления о свободе оказались в противоречии с экстраверсивными феноменами свободы. Результат может быть один — фрустрация общественного сознания. Именно с этим связаны общественная усталость, апатия, разочарование и неверие в демократию. Ряды сторонников демократической власти тают, проблемы нынешних властей становятся массам безразличными.

Идеология либерализма находит свое воплощение в западных демократиях в институтах гражданского общества и правового государства. Философия гражданских прав и свобод легла и в основу российской реформы. В кратчайшие сроки были разработаны и приняты многие законодательные акты, призванные создать правовую основу для “введения” рыночной экономики, формирования правового государства, построения гражданского общества. Венцом законодательной деятельности явилось одобрение Съездом народных депутатов проекта новой Конституции, безусловно, суммирующей в себе все достижения мировой конституционной мысли. Однако достаточно быстро обнаружилось. что громоздкая правовая надстройка как бы зависла в воздухе: “хорошие” правовые нормы не регулируют реальных общественных процессов. Право и закон — сами по себе, жизнь движется сама по себе. Картина зеркально отражает взаимоотношения права и общества в роковой предавгустовский период существования Союза ССР.

В чем причина этого социального парадокса? Очевидно, из тоталитарного равенства нет прямой и короткой дороги в общество гражданское. В странах “западной цивилизации” оно создавалось столетиями: формировался национальный рынок, шла тяжелейшая борьба за гражданские права, складывался парламентаризм. Обвал тоталитарной системы, политического и хозяйственного равновесия порождает не гражданское общество, а ведет к атомизации социальной жизни, ее “варваризации”. Рынок оборачивается первобытной толкучкой, приватизация собственности — ее легальным разграблением. Демократия как власть народа все более подменяется властью различных “групп влияния”. Свобода на местах оказывается под угрозой со стороны этнократов и регионократов и т.д. В итоге вместо восходящего процесса создания гражданского общества происходит “варваризация” как скачкообразное движение вспять.

Безусловно, здесь речь идет лишь о тенденциях “перерождения” демократии, но не замечать их невозможно. Процесс самоотрицания демократии получает сегодня и своего рода идеологическую интерпретацию. Нынешнее состояние общества является скорее “вырожденной демократией”, которая по своим этическим качествам не отличается от диктатуры тоталитарного типа” (Валерий Лебедев. — “Независимая газета” от 6.10.1992 г.).

Натолкнувшись на острейшие противоречия переходного периода, сами “демократы” готовы сменить свои идеологические парадигмы. “За год после путча выяснилось, что демократические силы сами не в состоянии руководить Россией” (Гавриил Попов. — “Независимая газета” от 8.10.1992 г.).

Если Г. Попов поддерживает путь “аппаратных реформ”, то другие представители демократического лагеря, напротив, его отвергают: “Поддержки со стороны людей последовательно демократически настроенных Ельцин сейчас не заслуживает. Власти России, им возглавляемые, в целом не сумели или не захотели осуществить за год необходимые и возможные перемены” (Леонид Баткин. — “Мегаполис-экспресс” от 23.9.1992 г.).

Все больше распространяются настроения пораженчества, обреченности: “Идея демократии в России погибла” (Юрий Щекочихин. — “Литературная газета” от 18.11.1992 г.).

Мы убеждаемся, что переход от тоталитарного общества к демократическому требует такого периода. Именно в этот отрезок времени создается экономическая база демократии — основанная на частной и публичной собственности смешанная экономика, ликвидирующая сверхмонополизм государства. Тогда же происходит и становление гражданского общества как сообщества граждан, свободно распоряжающихся своей собственностью и трудом, то есть идет формирование личности, экономически не зависимой от государства. В переходный период оформляется и вся система правового государства — через реальную многопартийность, отражающую интересы всех вновь образовавшихся слоев общества и обеспечивающую торжество закона и незыблемость конституционного порядка. Без всего этого нет и реально работающей системы демократии. Необходимо констатировать, что, провозгласив принципы демократии в России, в действительности общество смогло сделать к ее становлению лишь первые шаги.

За прошедший год власти и все мы смогли убедиться в том, что доставшаяся нам от прошлого инерционная система способна поглотить демократические начала и даже “вывернуть” сами принципы демократии наизнанку. Так, стремление превратить всех граждан Российской Федерации в полноправных собственников на практике получает извращенную форму номенклатурного перераспределения госсобственности — реальными собственниками государственного имущества становятся узкие слои постноменклатуры, финансовых спекулянтов, коррумпированных чиновников. Если не противостоять этой тенденции, то вместо провозглашенного “свободного рынка” можно получить рынок бюрократически-криминальный. Трудно рассчитывать, что в таком случае власть получит широкую народную поддержку.

Российские реформаторы решительно отвергли практику социального уравнительства. Однако стихия распада прежних форм хозяйствования приводит к полярной маргинализации общества — образованию небольшой группы скоробогачей на одном полюсе и накоплению огромной массы бедняков на другом. Такой процесс ничего общего не имеет с философией “третьего класса”, в которой основой богатства являются труд, квалификация, умение и талант. Формирующая линия на “скоробогачество”, основанное на спекуляциях и сомнительных махинациях, противоречит народной этике и традициям. И этот факт становится сегодня очевидным не только для “патриотов”. Под угрозой оказываются гражданские права и свободы. Сама свобода приобретает форму анархии, связанную с неуважением к закону, разгулом преступности, бессилием перед ней правоохранительных органов. Такую “свободу” народ не приемлет, а бездействие властей может оценить только как безвластие, и в этой своей оценке будет прав.

Наконец, политическая демократия в посткоммунистический период вырождается зачастую в борьбу узких политиканов. В стране пока не создана реальная основа многопартийности как механизма, отражающего подлинные интересы различных слоев и многочисленных групп населения. В итоге Россия получила “стихийную демократию”, с одной стороны, и кризис власти, наглядно проявляющийся в противоборстве законодательной и исполнительной ее ветвей, — с другой. Руководство страны понимает опасность такого положения, дискредитирующего всю власть в целом и ведущего к ее параличу. Но стихия политической борьбы и здесь берет верх над рациональными решениями.

И в самой России достижение правового равноправия различных этнических групп остается остроактуальной задачей. Национальный кризис посттоталитарного российского общества порождает полярные подходы к проблеме. Одни, заботясь “о государственной целостности Отечества”, объявляют непримиримую борьбу “президентскому беззаконию” (групповое обращение в связи с запретом деятельности ФНС), другие предлагают окончательно разато-мизовать “тоталитарную” Россию. Более оригинальной и неожиданной представляется вторая точка зрения. Так, в мартовском номере нью-йоркского журнала “Комментарий” известный американский политолог Р. Пайпс задается вопросом: “Почему для России спасительно распадаться до тех пор, пока ничего не останется от ее учредительных структур?” и отвечает: “Потому, что нет иного пути, на котором Россия могла бы избавиться от своей патримониальной — “родовой” — ментальности и от коммунистических кадров, в коих эта ментальность воплощена. Такого рода радикальная хирургия — обязательная предпосылка всякого истинного прогресса”.

Самой историей предопределено государством для русских может быть только федеративная Россия равно как и она является общим государством для всех народов и этносов, проживающих на ее просторах. Иного не дано.

Бывшие союзные республики, разрушив унитарное государственное образование — СССР “проскочили” медианную точку развития и стремительно приближаются к другой крайней точке утверждению национального государства, провозглашающего свою суверенность в “абсолют ной” форме Сегодня это грозит и России. Однако идеи национализма и либерализма несовместимы по самой своей природе. В случае укрепления “национальной” государственности в республиках бывшего Союза и республиках России произойдет свертывание демократических реформ и установление жестко авторитарных националистических режимов В данном случае территория Союза ССР включая Россию окажется ареной затяжных национальных и этнических воин (и опыт Югославии это наглядно подтверждает). Альтернативой такому развитию было бы выдвижение на передний план (и особенно это важно для Российской Федерации) не чисто “национальной идеи” а идеологии толерантной государственности исходящей из необходимости равных гражданских прав для представителей всех этносов и народов в федеративном государстве. Этот подход привел бы к утверждению в бывших республиках Союза (России, Украине, Казахстане) близкого к федеративному типу государственного устройства. В данном случае “национальная идея”, ограниченная “сверху” формой толерантной государственности и переведенная на уровень федеральных (либо самоуправляющихся) регионов, утратила бы свою разрушающую и потенциально агрессивную направленность.

Во внешнеполитических отношениях со странами СНГ и бывшего Союза ССР для России принципиально важно везде (в Прибалтике. Молдове, Украине других республиках) отстаивать права всех народов и социальных групп (русских. украинцев и других) если они там нарушаются. Это в полной мере относится и к поддержке права национального самоопределения — будь то на территории России либо иной бывшей союзной республики.

Другой путь — путь искусственной государственной “национальной” самоизоляции российских республик или бывших республик Союза ССР приход к власти в них репрессивных националистических режимов ведет к вооруженным конфликтам и прямо задевает национально-государственные интересы Российской Федерации. Доктринально это должно быть осознано государственными руководителями России и, соответственно, провозглашено в качестве важнейшей ее цели. Задача защиты гражданских прав и свобод всех граждан, национальных и этнических групп, выработка решительных мер по их защите в случае попрания либо нарушения должна стать центральной в политике российского руководства. Без этого не может утвердиться федеративная форма государственности на территории самой России, а стало быть и гарантированы ее национально-государственные интересы.

Существовавший в союзном государстве равно как и существующий в настоящее время в России, механизм централизованного государственного управления был рассчитан на наличие монополизированной государственной экономики и строго “вертикальной” системы власти. Разрушение структур КПСС и образование “демократических” органов власти на местах по существу парализовали этот централизированный механизм управления. Попытки воссоздать его через президентские структуры породили самодовлеющий рост бюрократии, но не восстановили управляемости социальными и экономическими процессами Да это и невозможно на основе прежних методов. В итоге огромная бюрократическая машина работает вхолостую а экономические и социальные процессы становятся все в большей мере не управляемыми.

Этому способствует и принципиальная несовместимость наследованного российской государственностью союзного “тоталитарного” механизма управления и возникших элементов “демократической” власти которая сформировалась на волне противостояния коммунистическим структурам и не является в подлинном смысле слова представительной, то есть выражающей интересы всех социальных слоев. Верхушечный характер новой власти привел к ее фрагментации и инстинктивному стремлению утвердиться на иных положительных ценностях — идеях нации, “независимого” государства, традиционалистских ценностях. Это с неизбежностью вызвало противостояние исполнительной и представительной властей, поскольку та и другая, имея одну и ту же социальную основу, пытается выступать монопольно от имени всего общества. Отсюда и попытки законодательной власти присвоить себе функции исполнительной, а высшей исполнительной власти, прежде всего Президента, приобрести прерогативы власти законодательной. В создавшихся условиях компромисс властей оказывается хрупким и недолговечным. Вся эта картина должна рассматриваться на фоне глубинных факторов, действующих на “разрыв” федеративного государства. Образование региональных и национально-государственных центров власти впервые за всю историю России меняет и роль власти общефедеральной. Экономический кризис, потеря управляемости из центра процессами социального развития лежат в основе усиливающихся центробежных тенденций. Надежды на местах, зачастую иллюзорные, самостоятельно, независимо от Москвы решить все свои проблемы приводят к переоценке наличных реальных возможностей для проведения курса на региональную самостоятельность. Эта тенденция педалируется и борьбой за власть различных местных “групп влияния”. Безусловно, регионализация и самостоятельность не только неизбежны, но и продуктивны, но лишь в общей ткани федеративных хозяйственных и политических структур. Вместе с тем, последнее в современной политической жизни ставится под вопрос. Развитие “национальной революции” привело к краху СССР и грозит единству федеративного Российского государства.

Безусловно, руководство России осознает вставшие перед ним политические вызовы, но действует зачастую импульсивно, не имея четкой программы для принятия решений, в силу чего его конкретные меры оказываются паллиативными и безрезультатными. Стремясь восстановить управляемость социальными процессами, оно, с одной стороны, пошло на восстановление “властных вертикалей” (союзные органы МВД, КГБ и армии практически без изменений были имплантированы в российские властные структуры, взамен оргструктур КПСС на местах созданы “президентские структуры” — региональные администрации), с другой — предприняло ряд смелых шагов по перераспределению компетенции между центральными, территориальными и национально-государственными органами власти (с ними были подписаны договоры о разграничении предметов ведения и полномочий). Однако эти меры пока дали незначительный эффект.

Создание новой “властной вертикали” без стабилизации экономических и социально-политических процессов в принципе не способно восстановить государственную управляемость. Заключение же договоров с территориями и национально-государственными образованиями придало им не властно-устанавливающий, а декларативный характер, поскольку последние не содержали конкретного механизма исполнения федеративных законов и иных правовых актов Российской Федерации. Татарстан и Чечня вообще не подписали Договор. И их конституционный вызов остался без ответа. Попытки на VI Съезде народных депутатов России закрепить жесткий механизм реализации общефедеральных законов завершились провалом. Подобный механизм из-за давления со стороны национально-государственных образований отсутствует и в одобренном проекте новой Конституции. Таким образом, общая неопределенность государственного устройства Российской Федерации дополнилась и конституционным тупиком, в котором мы сегодня находимся.

Очевидно, любая власть в России не будет стабильна до тех пор, пока не произойдет социальная перекристаллизация в обществе. Отсюда и вытекают “прагматические” задачи нынешнего руководства — сверху провести глубокие экономические реформы. Отрыв власти от “широких масс” неизбежен в специфических условиях реформируемой страны, что серьезно ограничивает возможность борьбы с постноменклатурной, непомерно разросшейся, некомпетентной и бездарной “демократической” бюрократией. Она-то как раз и является одной из опор существующего режима и может быть размыта только по мере создания нового экономического базиса общества. Вероятно, следует смириться и с тем, что партийно-парламентская жизнь носит в основном декоративный характер: ни одна из партий и ни одно из движений не имеют пока массовой социальной опоры, отчего политика формируется только верхними эшелонами. Власть приобретает качества самодовлеющего “надстроечного”, “надпартийного” рычага реформ. И это, возможно, также является закономерным на нынешнем этапе политической эволюции России. В целом в переходный период глубокой социальной трансформации в России само государственное устройство с неизбежностью будет иметь черты переходности.

Крах коммунистических режимов в Европе и Советском Союзе связан не только с социальным и политическим тупиком в зоне "реального социализма", а скорее всего с психологической усталостью всех слоев общества от "официального единообразия" общественной жизни. Несвобода в условиях социализма переживалась остро и болезненно не одной интеллигенцией. Она вызывала анархический бунт в душе каждого более или менее трезвомыслящего человека.

Коммунистический тоталитаризм был опрокинут либерализмом как антитезой несвободы. Либеральные лозунги свободы и прав человека сцементировали в единый антикоммунистический блок приверженцев различных политических доктрин и взглядов. Именно идеалы либерализма смогли собрать под свои знамена многие миллионы, "неожиданно" выплеснувшиеся на площади и улицы восточноевропейских столиц, а затем крупнейших советских городов. Триумф либерализма в 1989-1991 годах в этой зоне "реального социализма" был полным и повсеместным. На это же время приходится и пик массовых ожиданий российской интеллигенцией немедленных и щедрых даров свободы.

В период "бури и натиска" антикоммунистической революции эти лозунги объединили несоединимое - либерал-коммунистов, социал-демократов. национал-патриотов, клиро-монархистов и многих других. Однако с крахом коммунизма развалился и этот, еще недавно единый, антикоммунистический блок. Распад единого потока "демократии" на многопартийные ручейки нанес первый жесткий удар по мифологизированному сознанию российской интеллигенции - митинговое единение, демократическая всесоборность оказались иллюзией.

Очевидно, из тоталитарного коммунистического равенства нет прямой и короткой дороги в общество гражданское. Это общество в странах западной цивилизации создавалось столетиями: формировался национальный рынок, шла тяжелейшая борьба за гражданские права, многими десятилетиями складывалась парламентская система. Обвал тоталитарной системы социального и хозяйственного равновесия порождает не гражданское общество, а глубокие потрясения социальной жизни, поляризацию общественных и политических сил. Рынок оборачивается первобытной толкучкой, приватизация собственности - ее легальным разграблением неономенклатурой. Демократия как власть народа все более подменяется властью различных "групп влияния". Свобода на местах оказывается под угрозой со стороны этнократов и регионократов и т.д. В итоге вместо восходящего процесса создания гражданского общества мы получаем своеобразный нисходящий процесс "варваризации" как скачкообразного движения вспять.

Свести проблему только к борьбе реформистских и реваншистских сил, видеть причину нынешнего кризиса только в сопротивлении "консерваторов" и эксноменклатуры, в противоборстве "хорошей" исполнительной и "плохой" законодательной власти - это было бы не просто неверным, но и политически опасным заблуждением. Суть нынешнего социального кризиса в России не столько в противоборстве различных политических сил, которые в конечном итоге лишь отражают сложную реальность жизни в стране, сколько в глубинном противоречии, с которым во весь рост мы столкнулись в последний год, - в противоречии между прогрессивными, действительно меняющими повседневную реальность целями реформаторской политики и огромной инерционной системой государственного социализма, доставшегося нам в наследство. Новые властные структуры не смогли правильно и масштабно оценить силу этой системы, рассчитывали на более быстрые и менее болезненные темпы реформаторских изменений. Однако надежды на то. что с устранением тоталитарного режима Россия непосредственно вступит "в демократию", оказались утопичными.

Драматизм сегодняшней ситуации в России, “включается в том, что народный порыв к демократии и свободе не подкреплен реальной экономической, социальной и политической базой для действительно демократического устройства “.жизни. Более того, в условиях переходного периода все мы живем в своеобразном синкретизированном обществе, где причудливо соседствуют сохранившиеся мощные блоки наследуемой нами системы государственного социализма и элементы демократической свободной организации жизни. И соотношение этих разно полярных институтов в нынешней российской действительности далеко не в пользу демократических тенденции. Идущее в недрах российского общества жестокое противоборство сохранившейся прежней хозяйственной и социальной системы и вводимых новых принципов хозяйственной и общественной организации привело в конечном итоге не только к противоборству властей в их высших и низших эшелонах, но и грозит стихией государственного и общественного распада. Непонимание всех сложностей переходного периода, грубые ошибки в деятельности всех институтов власти уже привели на практике к нарастанию угрозы стихии, неуправляемости в обществе и государственной жизни.

За прошедший год все мы смогли убедиться в (ом. что доставшаяся от прошлого система госсоциализма способна не только поглотить демократические начала но и "вывернуть" сами принципы демократии наизнанку. Так, стремление превратить всех граждан России в полноправных собственников на практике обернулось номенклатурным перераспределением госсобственности: реальными собственниками государственного имущества становятся узкие слои постноменклатуры, финансовых спекулянтов, коррумпированных чиновников. Если не противостоять этой тенденции, то вместо провозглашенного "свободного рынка" можно получить рынок бюрократически-криминальный.

Российские реформаторы решительно отвергли практику социального уравнительства, однако стихия распада прежних форм хозяйствования приводит к образованию небольшой группы скоробогачей на одном полюсе и накоплению огромной массы бедняков на другом. Такой процесс не имеет ничего общего с философией "третьего класса", в которой основой богатства являются труд, квалификация, умение и талант. Линия на "скоробогачество", основанное на спекуляциях и махинациях, противоречит народной этике и традициям. Под угрозой оказываются и гражданские права и свободы, а сама свобода приобретает форму анархии, неуважения к закону, что, в свою очередь, порождает разгул преступности, бессилие перед ней правоохранительных органов.

Парадоксальная картина складывается и в структурах государственной власти. Конституционно в России провозглашено ее разделение. Однако на практике такое разделение подменяется попытками установления единовластия отдельных ветвей власти. Естественно, что результатом является противоборство, ослабляющее в целом все структуры государственной власти и вызывающее общественное недоверие к любой ее ветви.

Федеративным договором, закрепленным конституционным образом, предоставлены широкие права для нестесненного развития всем республикам и национально-территориальным образованиям России. Однако на практике демократическая линия на равноправие и свободу народов подменяется этнократическими кругами политикой прав и свобод прежде всего для "своего", "коренного" народа. Это ведет к национальной вражде, разрушает целостность российского федеративного государства, открывает путь многим межэтническим войнам на территории России и всей территории бывшего Союза. Наконец, демократия в посткоммунистический период вырождается зачастую в борьбу узких групп политиканов. В стране пока не создана реальная основа многопартийности как механизма. отражающего действительные интересы различных слоев и многочисленных групп населения.

Подобное состояние общества, связанное с его расколом, чрезмерной политизацией, кризисом практики и самой идеологии демократизма в России, очень опасно. Оно делает крайне неустойчивым равновесие в самом обществе и может привести к самым неожиданным результатам; установлению неототалитарного режима либо к гражданской войне с тем же конечным результатом.

В очередной раз безысходность и безразличие овладевают обществом. Нынешние кумиры кажутся все более смешными и нелепыми. Либеральная интеллигенция готова отшатнуться от столь обожаемого еще вчера Президента. Все большее и большее число простых смертных задается только одним вопросом — что происходит в Отечестве? Еще совсем немного, и клич “назад в прошлое” будет восприниматься массовым сознанием без протеста.

Общая линия распада государственности и стремительный упадок еще совсем недавно могущественной державы заставляют переосмыслить столь недавнее прошлое. Невольно возникает мысль, что все мы, и прежде всего русская интеллигенция, не поняли чего-то основного, главного в историческом движении России.

Почему же сейчас, через два года после “августа”, плоды этой победы кажутся горькими, а деяния “победителей” неприемлемы для народного сознания.

Кажется, мы все не поняли главного — ход российской истории уникален, и никаким универсальным “демократическим” принципам не подчинен. Историческая уникальность русско-российской истории заключалась в уникальности российского государства как общего лома дня всех проживающих здесь народов. Когда “национал-демократы” всех мастей начали войну против “империи” — они начали войну против собственных народов. Многочисленные народы Союза и России мирно могли сосуществовать только в рамках этой “империи”. Что касается русского народа, то вне рамок российского государства он обречен на расчленение и исчезновение как народ исторический. Вот это отождествление союзного, а ныне и российского государства с “коммунизмом”, разрушение вместе с “коммунизмом” и государства — главная вина и нынешней российской либеральной интеллигенции.

Произошла гигантская подмена ценностей. Либеральная интеллигенция в очередной раз в российской истории спутала личную и социальную свободу. Как и в начале века, личная свобода была отождествлена с необходимостью разрушения государства. Не реформа “империи”, не борьба за сохранение общего для всех союзного государства были взяты на вооружение “демократами”, а “война” с государством — разрушение сначала союзного, а теперь и российского.

Думается, в ближайшее время в массовом сознании наступит новый необратимый сдвиг. Как коммунизм был обречен на поражение, утратив моральную поддержку народа, так и нынешняя “демократия” обречена, поскольку влечет за собой разрушение прежде всего российского исторического государства как общего дома для всех живущих здесь народов.

Не потому-то так смешны сегодня вчерашние кумиры — “шестидесятники”. В свое время они вели за собой людей в общем порыве к свободе. Сегодня, когда анархический бунт свободы оборачивается крахом государства, им нечего сказать. Иллюзии западной либеральной свободы — губительны для исторических народов России. Солженицын предупреждал нас об опасности краха под обломками коммунизма. Крах и гибель, безусловно могут наступить. Но не под обломками коммунизма, а под обломками исторического российского государства. И жертвы новых исторических катаклизмов могут быть более многочисленными, чем жертвы коммунизма. Вот этого главного и не поняли наши либералы. Начав войну против “империи”, против исторического российского государства, мы начали войну против самих себя. Все против всех. И не оказалось в народной толще тех сил, которые предотвратили бы самоубийственный распад. Подменив традиционные ценности российского государства на либеральные западные ценности индивидуализма российская интеллигенция в очередной раз обнаружила пропасть между собой и народом. И выглядят сегодня жалкими и ничтожными вчерашние кумиры толпы, и все бессмысленнее, нелепее становятся слова и дела их. И чувство непоправимой ошибки и вины закрадывается в душу.